Имя пользователя: Пароль:
Наши исполнители
Форма входа
Логин:
Пароль:
Наша кнопка!


Опрос
Опрос сайта
Нужны ли в армии срочники
javascript:// javascript://
Всего ответов: 457

Друзья сайта
Ссылки

Яндекс цитирования

Сайт заслуженного журналиста Украины Сергея Буковского. Репортажи из

Art Of War - Военно-исторический литературный портал

Объединение сайтов о спецподразделениях ПВ КГБ СССР в Афганистане 1979-1989

Война в Афганистане

Православный Мир
Валерий Малышев - Матушке Алипии (2006)

http://warchanson.ru/4/0aab8.jpg
Просмотров:5797
07.10.2010(17:53)
Категория:

Потом новая тема: захват пленного, обращение с ним и получение от него необходимой информации.
Захват пленных отрабатывали тщательно. Сначала на манекенах, потом друг на друге. А позже Садиков добился разрешения в одну из ночей захватить часовых в соседней воинской части. Захватили всех, кого наметили. Точнее, кого разрешили.
Этот захват, в немалой степени, предотвратил новую стычку со штурмовой ротой. Не сомневались мы: в долгу перед нами они остаться не захотят и, рано или поздно, нагрянут. Поэтому охрану вели по полной схеме: с дневальными, секретами и так далее. Контрразведку и разведку вели. Своими силами и даже агентурную: из взвода материального обеспечения ходили к ним бойцы, к знакомым в гости, а заодно и для нас информацию добывали. И потому точно знали мы: готовятся штурмовики к реваншу и ждут удобного часа. Да только час тот им сложно было улучить, - не часто мы в казарме ночевали, а уходили и возвращались, почти всегда, скрытно.
А после того, как у соседей часовых сняли, - все в части нас зауважали. Кроме Садикова, правда. Тот только за промахи отчитал, да рекомендацию выдал:
- Может быть, когда-нибудь и до щенячьего уровня дотянитесь. Но для это надо мозгами шевелить и тело тренировать. А вы ленивы и нелюбопытны: стоит строй распустить, сразу по койкам да по шхерам расползаетесь.
И штурмовикам стало понятно: если выберут они момент, когда не вся рота будет в казарме, возьмут оставшихся числом, то не велика будет им честь, а если опять обложатся, то хоть роту расформировывай - позор пойдёт из поколение в поколение, пока рота существует. А что бы побитыми не оставаться... Да и нам постоянный напряг не нужен был... Провели соревнования по боевой подготовке и рукопашному бою. В чём-то и они победили, но общекомандную победу взяли мы. А в итоге, как говорится, победила дружба. Не только на словах. После соревнований мы с ними конкретно скорешились, среди них настоящих мужиков не мало было.
...Обращению с пленными Садиков много времени не уделял. Инструкция, в его изложении, состояла всего из одного пункта:
- Если нет категорического приказа доставить пленного в расположение своих войск, то он, после допроса, подлежит ликвидации. А в отчёте укажете: умер от огорчения, - сильно переживал из-за своей глупости, что воевал против нас.
А вот получение от него информации:
- Пленный - важнейший источник получения сведений о противнике, особенно офицер. Поэтому каждый разведчик должен в совершенстве владеть всеми методами допроса.
И овладевали. Все типы допросов отрабатывали. Особенно форсированный в полевых условиях.
- Это как? - Попросил я уточнения. - Как Ходжа Насреддин Гусейна Гуслию допрашивал? При помощи ремённой петли и палки?
- Нет, не совсем. Форсированный допрос - это не пытки в прямом понимании. Физическое воздействие не отрицается, но оно является лишь одной из составляющих наряду с психическим, фармакологическим, физиологическим и иными методами. Подавляется воля, замутняется сознание, в том плане, что у него приглушается критическое отношение к тому, что он говорит, понижается внутренний запрет на выдачу информации: это сказать можно, вреда не будет, а вот это говорить, ни в коем случае, нельзя. Нет, окончательно не уничтожается, волю и разум из человека истребить полностью невозможно, если он сам не сдастся. Садиков говорил, что западные 'советники' на таких допросах "раскалывались" до самого седалища. Не знаю, правда, не уточнял он: другие ему рассказывали или самому приходилось допрашивать. Народ, говорил он, там подобран физически крепкий, но самоотверженность, готовность, ради идеи и боевых товарищей, переносить боль и страдания у них не очень высокая.
И это нашел, как против нас обернуть:
- А что бы противник не воспользовался вашим неумением переносить боль и страдания - устраним этот пробел, проведём по теме необходимые тренировки.
Так ведь не просто пообещал! И болевые, и удушающие приёмы терпели, чуть не до потери сознания, и ток электрический.
Не знаю, что бы Садиков ещё над нами учудил, да, как мы тогда сказали: 'чтобы от Садикова спасти, в Афган нас отправили' - приехали в конце ноября два полковника из Москвы, набирать добровольцев в Афганистан. Наша рота в полном составе записалсь. Предварительно всех предупредили: строго по желанию, если кто откажется, неприятных последствий не будет. А мы только посмеялись:
- В Афгане больше шансов выжить. Оттуда большинство возвращается. А здесь Садист всех до погибели доведёт.
Садиков как узнал, построил нас в казарме. Лицом чёрный, а из глаз не искры, а угли раскалённые сыпятся. И как заорёт:
- Идиоты! Кто вас туда гонит?! Что вы там забыли, кретины безмозглые?!
И в таком духе - минут десять. Накричался и:
- Идите, придурки пальцем деланные, в штаб и забирайте рапорта, пока не поздно!
Но никто из нас в сторону штаба даже не шелохнулся. Настрой был такой - в Афган, Родину защищать.
А перед отправкой, на последнее построение роты вышел, каким мы его ни разу не видели. Всегда в отношениях с нами резкий, жёсткий. А тут... Начал он говорить, и у нас от удивления чуть челюсти на плац не попадали.
- Бойцы! Видит Бог, и Он моим словам свидетель, я не хочу, что бы вы туда ехали. Но вижу - едете. С самого начала, как только присмотрелся к вам, понял: не удержать мне вас, ни одного отговорить не удастся. Потому и учил, как вам жизни ваши сохранить. Что успел вам дать, чему успел научить, тому научил. А за то, что не научил, не успел или не сумел научить всему, что необходимо разведчику на войне, простите.
Тут вся нелюбовь наша к нему испарилась, даже носами зашмыгали. А Садиков продолжает:
- В напутствие даю вам несколько советов, даже не советов, а заповедей, которые кровью товарищей и бойцов моих написаны и жизнями их оплачены. Первая: ваша задача не в том, чтобы умереть за свою Родину, но в том, чтобы помочь врагу умереть за его страну. Вторая: никогда, ни при каких обстоятельствах не гоняйтесь за бакшишо`м. Если что само пришло в руки, то пришло, а искать специально, мародёрствовать - упаси вас Бог. На моих глазах все, кто гнался за бакшишо`м, догнали смерть. Третья: ни среди своих, ни где бы то ни было, - не крысятничать. Четвёртая: без нужды, а тем более ради лихости или по прихоти, не убивать - вы не палачи, вы солдаты. А Он, - Садиков указал пальцем на небо, - за палачество строго спрашивает. Проверено и перепроверено не один раз: страшной смертью или 'съехавшей крышей' расплачивались 'рэмбовики'(9) за напрасную кровь. Пятая: Верить друг другу, надеяться друг на друга и выручать друг друга - до последнего патрона, до последнего вздоха. Шестая: В какую бы переделку ни попали, как бы тяжело вам ни было, всегда помните: вы не голь перекатная, вы наследники славы Советской и Российской, за вами в истории и с вами в одном строю и те, кто Гитлеру хребёт сломал, и солдаты Бородина, и чудо-богатыри Суворова, и воины Куликова поля. Никогда не падайте духом и всегда держите хвост пистолетом.
И крайнее: то, что сейчас говорю, - не мораль вам читаю, а подсказываю, как выжить и вернуться домой. Чего я, сыны, очень хочу и вам желаю.
Тут мы, после 'сынов', уже стыдиться не стали, прямо в строю носы да глаза вытирать принялись...
Ткнул своей чашкой в мою. Выпили.
- Вот такая моя военная специальность...
- А в Афгане как?
- Афган... - Отец Владимир помолчал, покачал головой и медленно проговорил. - Афган в Афганистане остался... Зачем его сюда тащить... Давай лучше ещё по глоточку.
Выпили и по глоточку, и по второму. И, грешен, не утерпел я, не решился упустить такой шанс.
- Ты уж прости, батюшка, мою настырность... спрашиваю не столько любопытства ради, сколько пользы для... О детях-разведчиках, к примеру, я ведь не по личным впечатлениям писал...
- Ну, да... Конечно...
Приняли ещё по глоточку, вышло до дна.
- Что с тобой поделаешь... В Афгане сначала в Баграм попали, но там не долго пробыли, с месяц, а потом нас за Гардез перебросили. В состав отдельного батальона, раскидали по другим ротам. В общевойсковых операциях участвовали мало, в основном, работали по своей специфике: обнаружение и уничтожение складов и баз, перехват караванов с оружием, засады и тому подобное.
Всякое случалось... Поначалу очень тяжело было... Нет, не физически, - Садиков нам настоящую подготовку дал и мы в Афгане не раз его благодарными словами вспоминали. А вот, как бы это выразиться... Психически, душевно...
Уходит разведгруппа на задание и на задании её никто не должен видеть. Это закон спецназа. Но предупреждения по кишлакам, что в такой-то час и таким-то маршрутом пройдёт разведгруппа, и встречаться с ней нельзя, не разошлёшь. А жизнь идёт, в горах и чабаны коз да овец пасут, и за дровами люди ходят и мало ли зачем ещё. И нет-нет, да натыкаются. Первый раз... Вся разведгруппа, кроме командира, наши, садиковские, были. Вышел на нас старичок-афганец. Увидел, закланялся, заулыбался:
- Командор, друг, шурави! Шурави, друг!
Командир группы, старший сержант, 'дед', последние полгода дослуживал, говорит: ликвидировать надо. А у меня аж под сердцем захолодело: старенький, смотрит ласково, "шурави" и "друг", говорит. И на вид такой покорный, до жалости. Я к сержанту:
- Отпусти дедушку.
Посмотрел он на меня, посмотрел на других, те молчат, но видно: тоже мою сторону держат. Усмехнулся и команду даёт:
- Продолжить движение!
Повёл нас, неторопясь, в сторону ущелья и старику рукой махнул:
- Иди домой, отец.
Засеменил старик к кишлаку, а как скрылся из виду, командир группу остановил:
- Стой! За мной, бегом марш!
В зелёнку, и по зелёнке в обратную сторону. Зашли мы к кишлаку с другой стороны, залегли, в бинокли наблюдение ведём. Прошло несколько минут, как старик домой вернулся, и из кишлака духи, человек двадцать с автоматами и гранатомётами бегом к ущелью, в ту сторону, куда мы, якобы, пошли. Посмотрел на меня командир группы:
- Объяснять надо? Или так понятно?
- Так понятно, - отвечаю.
- А раз понятно, выучите все наизусть железный закон разведки: кто группу видел - тот не жилец. Это не приказ, но это железный закон: отпустишь его, погибнешь сам и погубишь группу. Не мало разведчиков погибло из-за такой вот жалости. И ещё запомните: пока я ваш командир, всё, что представляет реальную угрозу жизни и боеспособности моих подчиненных, будет уничтожаться. Всё и все, невзирая ни на пол, ни на возраст. Может быть, потом у меня крыша съедет, но это потом; а сейчас моя задача: выполнить боевое задание, сберечь вас и выжить самому. И я буду выполнять её всеми доступными средствами. Потому что ещё один закон на войне неотвратимо действует: твоя жизнь, и жизнь твоих товарищей окупается смертью врага.
- Нелёгкое дело, - я налил ещё по одной. Но пить не стали, мотнул отец Владимир головой: потом, попозже выпьем.
- Конечно нелёгкое. Человека, вообще, непросто убить. А если перед тобой не озлобленный душман с руками по плечи в крови, а 'мирный' да ещё с доброжелательной улыбкой... совсем горько и тошно... Но... У войны свои правила. Приняли мы и эти законы.
Правда, такие факты ни меж собой, ни с кем бы то ни было, не только не обсуждали, даже не вспоминали о них вслух. Уговора не было, был какой-то интуитивный запрет: если молчим, то сделано это ради спасения своих жизней; если рассказывать начнёшь - то, получится, для уничтожения 'чужака', возможно и не собиравшегося нас выдавать, или, что ещё хуже, - из лихости.
...По рации сообщили о кишлаке и духах в нём. Вертушки к нам выслали. За горушкой, чтобы из кишлака не было видно, 'пчёлки' и 'крокодил' подсели, ребят из ДШБ быстренько выбросили, и дальше полетели, чтобы выкидушку не зарисовать.
Одна группа ДШБ тех духов, когда они обратно возвращались, на подходе к кишлаку в расщелине перехватила. Другую мы на кишлак скрытно вывели. А как попали возвращавшиеся духи в засаду, и первая группа принялась по ним работать, мы прочёску кишлака начали. Стреляли во всё, что шевелится или шуршит: из-за дувала, из жилья или сарая, откуда угодно можно очередь в упор или гранату под ноги получить. А если войти куда надо, входим втроём - сначала граната, потом автоматная очередь и только потом сам идёшь; а четвёртым - напарник, спину прикрывает: хочешь выжить, - сначала кидай гранату и стреляй, и только потом смотри и думай. А в домах... Были и духи, которые к ущелью почему-то не пошли, а в основном, женщины, старики, дети...
Горькое дело война... Мирных людей на войне гибнет куда больше, чем солдат.
Ну давай, раз налили.
Выпили чуть тёплый напиток.
- А ранило меня...
Столкнулась группа из нашего батальона с духами - наших десять человек, а тех не менее полусотни. Духи редко такими большими группами передвигались, обычно до десяти, максимум пятнадцать-двадцать человек.
Связались мы по рации с нашими, начали с ними сближение: они в нашу сторону отходят, мы к ним на выручку идём. Но между нами и ребятами ещё одна группа духов оказалась, человек двадцать-двадцать пять. Нас они не видели, пошли на выстрелы и перекрестно, в два огня, так прижали ребят!.. Головы тем не поднять. Хорошо ещё у духов гранатомётов не было. А наши по рации передают: одного ранили, другого, третьего... Убитый появился. Настигли мы духов, которые между нами и ребятами были. Встали в рост, и бегом. Стреляем на ходу, чтобы духи видели - всерьёз мы на них пошли; и наши поняли - поддержка рядом. При такой атаке азарт непонятный охватывает: о себе не думаешь, и страх куда-то пропадает, хотя пули, как комары вокруг тебя вьются, только свист стоит... Когда мы духов, кого покрошили, кого разогнали, до своих добежали, и стал я перепрыгивать через осыпь камней, за которой наши ребята оборону держали, тут, в прыжке, и поймал пулю в подколенный сгиб.
Когда вывезли нас на вертушках, осмотрел врач рану и говорит:
- Ну, воин, ты, похоже, Богу близким родственником доводишься. По всему, должен был ты, от этого выстрела, без коленной чашечки остаться. А пуля видишь, как мудрено прошла: между костей и под коленной чашечкой вышла. Дня через три сможешь на ногу легонько приступать, а к концу месяца побежишь.
С такой раной в госпитале валяться не хотелось, остался в расположении. В нашей группе, если не считать моего ранения, потерь не было, а в той, которые на духов наткнулись, два 'двадцать первых' оказалось и шестеро 'трехсотых'. На другой день, ближе к вечеру, когда отлежался немного, думаю: ребята погибли, а я без дела валяюсь. Негоже так. Сковылял на кухню, взял масла растительного, святой водой освятил его, лампадку из гильзы соорудил, возжёг и стал в палатке об упокоении новопреставленных и других павших сослуживцах литию читать по мирскому чину.
Подходили ребята. Кто полюбопытствует и отойдёт, кто в сторонке станет, а кто и рядом останется, крестится вместе со мной. Подошёл и старший сержант, 'дед', о котором я уже говорил, спрашивает:
- Что ты тут ворожишь?
- Не ворожу, а молюсь. О упокоении наших воинов в земле Афганской на поле брани убиенных, от ран и болезней скончавшихся и ино живот свой за Отечество положивших.
- Мудрено как-то говоришь. Вроде и по-русски, но уж больно мудрено. А, по сути, правильно: надо за наших братишек молиться - вечная им память.
После срочной он школу прапорщиков закончил и обратно в Афган вернулся. Погиб уже перед самым концом войны, прикрывал погрузку раненных в вертушку. Закончили погрузку, побежал и он к вертушке, а по пути, - услышал что-то, или по наитию - обернулся: за его спиной, в нескольких шагах, дух за камнем из гранатомёта в вертолёт прицелися. Прыгнул на гранатомёт, на себя выстрел принял. Царствие ему небесное: - Перекрестился. - А когда закончил я литию, спрашивает:
- Ты что, на гражданке попом работал?
- Нет, - отвечаю, - псаломщиком был.
- Помощником попа, значит.
- Нет, не помощником. Помощник, это дьякон. А псаломщик ещё ниже.
- Это там ты был ниже. А тут будешь выше, - попом тебя сделаем. Только по-тихому, чтоб не рисовался перед замполитом и особистами.
И некоторые другие его поддержали:
- Во, точно, за попа у нас будешь.
Слова их: 'попом меня сделать', всерьёз не принял, но вижу, протеста нет и посмелее стал. На следующий день, в палатке, по-тихому, прочитал молитвы и окропил святой водой группу, которая уходила на боевые. Рейд прошёл удачно, боевое задание выполнили и вернулись без потерь. Когда вернулись, прочитал благодарственные молитвы.
И перед следующим рейдом тоже. Но уже не в палатке. На отшибе, за караулкой и авторемонтным парком, была заброшенная мечеть. Офицеры туда редко заглядывали, а солдаты частенько в ней прятали кое-что из своих вещей. Святой водой окропил изнутри стены мечети, Символ веры прочитал. Втихаря, чтобы мусульман не обидеть. В нашей роте их не было, но в отряде были ребята с Кавказа и из Средней Азии. Туда и 'перебазировался' на молитву. Выяснилось, что в уходящей группе есть русский, но не крещёный, крестил его по мирскому чину 'страха ради смертного'. Опять рейд удачно прошел, и вернулись без потерь. После этого снайпер, тоже 'дед', как и старший сержант, двух своих земляков, которые в нашем же батальоне, но в другой роте служили, креститься привёл.
Сказал ему: любой крещёный имеет право в такой ситуации крестить, в том числе и ты, - так он в ответ:
- Нет уж, ты у нас теперь, вроде как, за попа, ты давай и крести, нечего дырявым шлангом прикидываться и на других свою работу перекладывать.
- Да за какого я попа? Что вы выдумали?!
- Не тренди. Мы, с братанами посоветовались и решили: молитвы ты знаешь? Знаешь. В церкви работал? Работал.
- Да не работал я! Я псаломщиком был, после работы в церковь ходил, вроде как на общественных началах.
- Вот и у нас на общественных началах за попа будешь.
- Нельзя так.
- Это там нельзя, а тут можно. Будешь теперь у нас батёк. И заткнись, пока 'баклушек'(21) не накостыляли.
И накостыляли бы, не впустую обещали, знаю я их. А 'Батёк' с того дня так и закрепилось за мной - и прозвище, и общественная нагрузка.
- Ну что с вами делать... - так я сказал.
- Что делать... Чему тебя в церкви учили, то и делай.
- И получился у тебя православный спецназ, - улыбнулся я.
- Нет, что ты, - мотнул головой отец Владимир. - Всякие были. Были и супротивники, были и насмешники, были и равнодушные. Были и не знаю какие. Подходит один из таких, и говорит:
- И хотел бы я, Батёк, в Бога поверить, да не могу. Потому что Он не всемогущий.
- А как ты определил?
- А вот скажи: может ли Бог сотворить такой камень, который Он не сможет поднять?
Отвечаю ему: да не камнями земными Всемогущество Божие исчисляется. Вот и сатана камнями же искушал Господа, когда Он постился в пустыне: предлагал из камней хлебы сотворить. Но Господь с гневом отверг такое предложение: не хлебом единым жив человек, но всяким словом исходящим из уст Божьих. Так и здесь - не в камне всемогущество Божие.
Но остался он при своём мнении, а я, по скудоумию своему, не смог ему толковее разъяснить.
Были и курьёзные ситуации. Спрашивает у меня Ваня Мешков, к слову сказать, здешний житель, из этого села:
- А поп в церкви в штанах ходит?
- Нет, в трусах, - отвечаю. - До церкви доходит и сразу за оградой снимает штаны.
- Ну что ты обижаешься? Я же серьёзно спрашиваю. Видел что они в длинных рясах, а надеты штаны под рясами или нет, не знаю.
- Прости, не понял тебя. Конечно в штанах.
- Так ведь жарко. Особенно летом.
- Легкие, тренировочные надевают.
- Вот теперь понятно. И чего было обижаться?
Да не на что было обижаться, просто я, дурень, не понял.
Таких, кто по-настоящему хотел бы к церковному приобщиться, было немного, человека три-четыре, а может быть и больше, да я не разглядел. Для большинства же в этом был элемент этакого полезного развлечения или обнадёживающего ритуала. Для иных - молитвы и кропление водой, что-то вроде суеверного обряда и заклинаний. Но и иное понимал - у всех их, как бы они ни относились к вере, в мыслях, была внутренняя нужда в заступничестве и покровительстве Свыше. И нет у меня сомнений: каждый солдат и офицер, верил он в Бога или нет, в самые трудные минуты, когда вслух, когда только в душе - не раз вспоминал Всевышнего.
А через неделю пуще того разыгрались: нет, говорят, не настоящий ты поп. Надо тебе халат чёрный, как в церкви носят, и крест большой на пузо.
- На подрясник благословение нужно.
- Мы тебе сошьём, мы тебя и благословим.
Ну что с ними делать! Уговорил только, чтоб не совсем как настоящий был, а только похожий. Перешили комбинезон танкистский, навроде халата, но застёгивался до шеи и пуговицы не по центру, а на левой стороне. И, слава Богу, про крест 'на пузе' не вспомнили, а то лишнее искушение было бы...
- Батюшка, а где ж ты в Афгане святую воду брал?
- Перед отправкой в Афганистан зашёл в церковь, фляжку набрал. На год и два месяца, что в Афгане был, хватило. Даже осталось немного.
- Как же ты сумел одну фляжку на целый год растянуть?
- Так её много-то запасать не надо. Берёшь обыкновенную чистую воду, сколько нужно освятить, тоненькой струйкой вливаешь святую, трижды рисуешь ею на поверхности освящаемой воды крест и, при этом, трижды произносишь: 'Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас'. И всё. Сколько нужно святой воды, столько у тебя и будет. И елей можно также освящать.
- Спаси Господи, буду знать. А начальство ваше как на это смотрело? Всё-таки, Советская власть и атеизм - близнецы-братья.
- Начальство... Начальство на многое, что у нас в быту происходило, сквозь пальцы смотрело и особенно не донимало. Случалось, выпивали, чарс курили. И они знали об этом. Даже точнее будет сказать, - большая часть этих 'случаев' случались с их, пусть не с согласия, но с ведома. Скорее всего и обо мне знали, спецназ не рядовая часть и контроль был достаточно плотным; в отряде два особиста, а они сложа руки никогда не сидели. Но раз я намеренно не рисовался, втихаря всё делал, - святую воду и халат тот, под подрясник сшитый, хранил и молитвы читал в бывшей мечети, - наверно и они делали вид, что не знают. Прочитаю молитвы о даровании успеха в деле начинаемом и 90-й псалом, святой водой окроплю, и увереннее уходят ребята на боевые. Значит, и начальству легче. Но это только к бытовухе относилось. А когда касалось 'войны'(23), тут не только послаблений не было, но требовали с нас столько, что армейским частям и в тяжёлом сне не снилось. Их интересовало сколько караванов с оружием перехвачено, сколько баз и схронов обнаружено и ликвидировано, сколько 'духов' уничтожено. Ну и так далее. Начальству нужен был результат. А на результат работать мы умели.
Наверное, поэтому в бытовуху к нам, особенно, не лезли и на месте дислокации службой не обременяли: мы осуществляли только внутренние караулы. Не потому, что другим себя не доверяли, но у нас существовала своя система охраны и караулов, которую мы не могли раскрыть другим. А по периметру располагался ДШБ. Ходили они и на сопровождение колонн, и на прочёски, но основная их задача была - нас охранять, наш отдельный батальон.
...Где-то с этой поры, с ранения, стал я уже во всём батальоне вести учёт павшим: у кого три дня, у кого девять, а у кого сороковины; и в те дни читал молитвы об упокоении. Чаще всего литию по мирскому чину.
Из нашей, садиковской, роты, за всё время Афгана, не было ни одного 'двухсотого'. Семь тяжелораненных. Четверо из них в одном бою получили ранения. 'Зелёные'(24) подставили на прочёске: дрогнули, одни залегли, другие разбежались. Вояки они так себе. И тех, кто 'чесал', через эту дыру, духи взяли в кольцо. А нашу группу бросили на прорыв кольца снаружи. Много народу тогда полегло. Царствие им небесное. И наши четверо под пули попали. Но, слава Богу, без инвалидностей обошлись, подняли врачи ребят.
И одиннадцать лёгких, включая моё. И за это, все мы, убывая из Афгана, сказали спасибо и Садикову, и тем, кто нас, молодых и необстрелянных, когда мы в Афган только прибыли, принял на свои плечи.

- После демобилизации пошёл я на исповедь. Отец Никита, совсем уже немощный стал - и возраст, и болезни сказались, - не служил. Исповедовал молодой священник. И когда я испросил наложить на меня епитимью за убийства на войне, ответил: он не мой духовник и такие вопросы решать не вправе. И что подобие облачения носил, у него затруднение возникло: не вижу греха, говорит, нечего отпускать. Носил ты, даже не носил, а иногда надевал, не облачение, а мирскую одежду; молитвы, литию, крещение и иное что совершал, - только то, что благословлено совершать мирянам.
- Но они-то меня за священника воспринимали.
- Значит, была у них такая потребность. Ты их обманывал, выдавал себя за священника?
- Упаси Господь! Нет, конечно.
- Тогда не вижу я здесь твоего греха, - пожал плечами. - Ну ладно, чтоб не быть тебе в смущении по этому поводу, спрошу у благочинного, и через неделю подойди ко мне, ответ скажу.
Так и поступил, как пообещал, через неделю ответ сказал: не откладывая, к благочинному на исповедь.
Благочинный, протоиерей Виктор, настоятель Михаило-Архангельского собора, за убийства на войне епитимью наложил: в течение года во все будни покаянный канон читать, а в воскресный день - акафист иконе Божией Матери 'Умягчение злых сердец', да каждый будень по сорока земных поклонов класть, а в воскресный - поясных; а в молитву, за убиенных мною, - раз они иной веры и в церкви за них помолиться невозможно, - птиц кормить.
Год, пока под епитимьёй находился, сторожем да дворником был при соборе. Каждую неделю к отцу Виктору на исповедь ходил. А к причастию он меня только на четвёртом месяце допустил: нет, говорит, не прочувствовал ты ещё совершённого, не кающийся христианин в тебе говорит, а спецназовец, у которого душман на мушке.
И действительно, война не вдруг меня отпустила... Выйдешь на улицу попозже вечером или ночью, и беспокойство охватывает: один, без оружия. На каждый хлопок, на каждый резкий звук хочется отпрыгнуть за укрытие, уйти с предполагаемой линии огня, залечь и сориентироваться. А если появится какой-то силуэт, - так и воспринимаешь: не человек, а силуэт - сразу напрягаешься и просчитываешь возможное столкновение. Если же группа навстречу, не только мозг, но все чувства в одном направлении начинают работать: насколько они опасны при нападении, кого из них следует нейтрализовать первым, в какой последовательности остальных. Намечаешь пути отхода, если у них появится подкрепление, отмечаешь движения, жесты, положение рук: есть ли у них оружие и если есть, то какое и где; и как быстро смогут его применить...
А мимо проходят обычные люди.
А однажды: Через неделю, наверно, как домой вернулся, на рыбалку поехали. Разомлел я, задремал, вдруг чувствую - машину затрясло. Глаза открываю - по обочине едем, грузовик обгоняем. Я кулаком на Сергея Злобина, он за рулём сидел, замахнулся, да как заору:
- Кардан, сучий потрох! Колею держи!(25)
Он глаза на меня вытаращил:
- Что с тобой, Вова?
Что, что... Всё то же: война со мной.
- Приснилось, - отвечаю.
А сны, раз речь о них зашла... Воевал почти каждую ночь. И кошмар один и тот же преследовал: упал я в узкую расщелину между камнями, а сверху на эту расщелину плоский камень сполз. Придавить не придавил, но прижал. И духи идут в мою сторону. Всё ближе, ближе, ближе, вот-вот заметят. А мне от камня не освободиться, слишком тяжёлый и, из-за него, ни до автомата, ни до гранат, ни до ножа не дотянуться - полнейшая беспомощность. А духи, вот, уже рядом, поворачиваются ко мне, сейчас увидят... А мне жутко: больше всего - из-за беспомощности и безысходности. И на этом месте всегда просыпался...

Подумалось мне: быть может кошмар этот приходил к отцу Владимиру в воздаяние за тех 'мирных', которых им приходилось ликвидировать во время разведопераций? 'Мирные', наверное, тоже умирали с чувством беспомощности и безысходности.
Однако ж, уточнять не станешь...
- Но, видно за молитвы... И в храме отцами и братией о прощении грехов моих возносимые; и тех прихожан и знакомых, кого я просил молиться обо мне грешном, - сократил Господь мне это тяжкое бремя, быстрее, чем других воевавших в Афганистане, избавил от наваждения. Некоторые из них, я знаю, годами маялись, а иные, не выдержав, спивались или в психиатрические лечебницы попадали и даже руки на себя накладывали. Войну они не любили, - да какой же нормальный человек станет её любить, - старались забыть, очиститься. Но отвязаться не могли - возвращалась она и в память, и в сердце когда хотела, как хотела. И всегда без жалости.
И ещё немаловажный момент: у меня, в отличие от них, не было неуверенности в завтрашнем дне. Неуверенность, обида, разочарование и даже гнев - были у тех, кто ожидал, нет, не почестей великих и даже не благодарности, а хотя бы признательности и уважения от правительства и от общества. Ожидал по праву, а получал, как плевок, как оплеуху, ставшую классикой чиновничью фразу: 'Я тебя в Афганистан не посылал'. У меня, конечно же, по сравнению с ними было лучшее положение: из Церкви я ушёл на службу и на войну, и после службы и войны в Церковь возвратился. И в Церкви от меня не только не отмахнулись и не отвернулись, но напротив, поддерживали и соборно молились о моём духовном здравии и о прощении моих грехов...
Да... Война души человеческие много калечит. - Помотал головой. - Господи, прости нас грешных, научи нас человеколюбию и миротворению.
Отец Владимир перекрестился и замолчал.

Военная служба закаляет, делает из мальчиков мужчин, это я и из своего опыта могу вывести, и по рассказам других служивших. А война, как выразился отец Владимир, души человеческие калечит. Впрочем, не только от него я это слышал. Наверное поэтому так охотно вспоминаются годы службы. И так не любят говорить о войне воевавшие, даже многие годы спустя. Война всех ранит. И даже у тех, у кого заживают раны, - рубцы и шрамы остаются, видимо, до последнего их дня.
- Прости, батюшка, разбередил тебе душу.
- Нет, всё в порядке. Выговориться, выплеснуть накопившееся, время от времени, только на пользу, - отец Владимир положил свою ладонь на мою и тихонько придавил к столу: жестом подтвердил сказанное. - А прочувствовал я... - поднял на меня глаза, улыбнулся, - и не догадаешься с чьей помощью...
- Не догадаюсь, - согласился я.
- Садиков помог, - отец Владимир опять улыбнулся и руками развёл: вот как бывает. - Слова его всплыли, и не в памяти даже, а в сердце: 'Кто вас туда гонит?! Что вы там забыли?'
Месяца через три как в Афган прибыли, большинству из нас стало понятно, что нам совсем непонятно: что это за война, и что мы на ней делаем. Декаданс какой-то, - война ради войны. И выявилась одна наиглавнейшая задача: выжить. А чтобы выжить самому, надо убить врага. Не убьёшь врага, - враг убьёт и тебя, и твоего товарища. Это закон войны. Но на ту войну меня никто не гнал, не по приказу я убивать поехал, а добровольно.
- Батюшка, а, положа руку на сердце: смог бы ты отказаться и не поехать?
- Нет, - твёрдо и уверенно ответил отец Владимир. - Не смог бы. Вся рота, все мои товарищи уезжали. Как же я останусь?
- Ну, так...
Предложил я оправдание. Но отец Владимир его не принял.
- Всё равно: не посылали, я сам сделал выбор.
И я не стал больше его искушать.
- А после того, как Садиковские слова и добровольчество своё вспомнил, что-то в моём сознании стало поворачиваться: в 'духе' уже не только врага и цель подлежавшую уничтожению стал видеть, но живого человека, у которого есть мать и отец, возможно жена и дети; и боль он чувствовал точно так же как я, и радоваться, и жить хотел, наверно, не меньше моего. И душа у него, как и у меня - от Бога. Нет, облегчения это осознание не принесло, скорее наоборот: печаль о загубленной жизни стала тяготить. Но через исповедь, через покаяние отпадала эта тягость. Сначала мелкими крупицами, а потом всё заметнее, словно отмывалась душа от осквернения.
И ещё, что мне душевных сил и уверенности придавало: не прошлым жить, но стремиться в будущее - это примеры из святоотеческих житий. Апостол Петр, отрекшийся от Христа, апостол Павел, поначалу бывший жестоким гонителем христиан; Мария Магдалина, Мария Египетская. Все они, на какое-то время, оказались в плену, - кто человеческой слабости, кто заблуждений, кто греха. Но в искреннем стремлении к Богу и через покаяние очистились от скверны. И мне, своим примером, путь очищения указывали:
По окончании епитимьи отец благочинный благословил в храме прислуживать. Два года алтарником был, два года псаломщиком да год без месяца - диаконом... Дивны дела Твои, Господи! - Отец Владимир улыбнулся, осенил себя крестным знамением. - Диаконил я, и зашёл к нам в храм бывший мой соратник по Афганистану, Ваня Мешков, тот который спрашивал носит поп штаны или нет; увидел меня, вызвал после службы из алтаря. Только успели поздороваться и обняться, он толком о себе не рассказал, и у меня почти ни о чём не спросил, хотя с Афгана раза два, не больше, виделись. Подзывает своих, с кем пришёл, и говорит:
- Вот Господь нам и батюшку, в тот же день, послал. - А у самого рот от уха до уха, и уши от радости на макушку залезли. И мне поясняет. - Были мы сегодня у Правящего архиерея. Целая депутация от нашей общины к владыке на поклон пришла: священника на приход просили. А владыка отвечает: некого пока ставить, нет свободных священников. Если найдёте достойного человека, то приходите, рассмотрим вопрос о возведении в сан. Так что хватит тебе барствовать да на городских булках отъедаться.
- Вроде, не особо барствую...
- Это батюшка из соседнего с нашим села любит так говорить: дьяконство барство, а поповство холопство. Так что, пора из бар в холопы. Поедем к нам на село, церковь восстанавливать. Настоятелем у нас будешь.
- Какой же из меня священник? И тем более - настоятель?
- Забыл, что тебе в Афгане обещали, если от церковной службы отлынивать будешь? Сейчас напомню. И 'баклушку' выдам, вот только облачение снимешь, да из храма выйдем.
Глаза у него смеются, но чувствую: разговор ведёт серьёзный.

Помолчал отец Владимир, улыбнулся.
- А ведь и прадеда моего, иерея Димитрия, в селе, куда купили... старики... того... поучили малость. Он незадолго до смерти внуку своему, дяде Игнатию, родному брату тёти Дарьи и тёти Степаниды, про то рассказывал. Жилья-то ему сразу не построили. А матушку-попадью свою с малым дитём-грудничком, - куда ж её в зиму по чужим углам мыкаться повезёшь, - оставил на время у родителей. А молодой ещё прадед был, кровь играет, плоть своего требует. Зиму да Великий пост кое-как перетерпел, а по весне не мог уже с плотью справляться. А матушка далеко, а вдовушки весёлые, игривые да податливые тут, рядом. Ну и согрешил. И, видно, не один раз. Зазвали его старики под каким-то предлогом в ригу, разостлали там тулуп на полу, на тулуп прадеда уложили, рубаху задрали да розгами немножко, так, для виду только, постегали. А, отстегавши, в ножки поклонились:
- Ты уж прости нас, отец Митрий, за дерзость нашу. Но не на баловство ты сюда зван, а Богу на служение и нашим душам во спасение. Так что не серчай. И нас прости, - наша вина в твоём грехе есть, надо было нам понять и возраст твой и организьм молодой. Знать не зря говорят: 'Согрешают попы за наши грехи, и Бог их грехами нас карает'. Но это дело мы упустили, мы и поправим.
Выделили ему пол-избы с посудой, столом да кроватью и подводу за матушкой снарядили. А за лето дом новый поставили.
А с моим случаем... Порешили положиться на волю Божию: отслужили молебен и в ближайший приёмный день к правящему архиерею отправились.
Благословил владыка, а через неделю рукоположил.
Так меня в третий раз на церковное служение выбрали. Первый раз, когда от родни алтарником направили. В другой раз братишки на войне в 'батьки`' затребовали. А третий, вот, сюда, в настоятели. Так что получаюсь я - трижды выборный.
Дивны дела Твои, Господи, и велика милость Твоя к нам, грешным!
Отец Владимир медленно перекрестился, смиренно и ласково улыбнулся, и быстро как-то отрешился от застолья и разговора нашего, лицо его просветлело, и видно было: душой и мыслями своими ушёл он в некую, недоступную мне, высоту.

2003/2004 г.,
в Рождественский пост.

Значение слов армейского жаргона

Информация о возрастном ограничении Russian America Top. Рейтинг ресурсов Русской Америки. Top Military Websites Военно-исторические ресурсы Проголосуй за Рейтинг Военных Сайтов! Рейтинг Военных Ресурсов Украинский портАл webgari.com Рейтинг сайтов